object1311732607

ten20x1000

Поэзия

Драма в шести картинах с прологом и эпилогом

Салих Гуртуев

Действующие лица

  1. Ведущий
  2. Кайсын — поэт, фронтовик.
  3. Узеирхан — мать Кайсына.
  4. Айсанат — первая любовь Кайсына.
  5. Сансабил — бывшая соседка Кайсына.
  6. Ребята — родственники Айсанат.
  7. Абу — старший брат Кайсына.
  8. Люаза — медсестра.
  9. Борис Игнатьевич — учитель русского языка.
  10. Кязим — классик балкарской литературы.
  11. Сталин.
  12. Поскрёбышев — помощник Сталина.
  13. Фадеев — Генеральный секретарь СП СССР.
  14. Тихонов — секретарь правления СП СССР.
  15. Пастернак — секретарь правления СП СССР.
  16. Симонов — секретарь правления СП СССР.
  17. Жандосов — работник ЦК КП Киргизии.
  18. Театрал.
  19. Библиотекарь.
  20. Издатель.
  21. Танцор.

ПРОЛОГ

Музыка. Постепенно высвечивается большой портрет Кайсына Кулиева.

 

ВЕДУЩИЙ: Мир и радость вам, живущие!

Не от ваших ли забот Жизнь идёт, земля цветёт, Существует в мире сущее.

Мир и радость вам, живущие, Всем, кто воздвигает кров, Сеет хлеб, пасёт коров, Бережёт сады цветущие!

Мир и радость вам, живущие, В вашу честь горит закат, Ради вас в горах шумят

Реки и ручьи бегущие…

Мир и радость вам, живущие! Светит солнце ради вас,

И горят в вечерний час Звёзды, свет на землю льющие.

Мир и радость вам, живущие, Ради вас издалека Проплывают облака,

Влагу светлую несущие…

Мир радость вам, живущие, Чьим трудом земля живёт, Людям всем, без чьих забот

В мире тьма была бы тъмущая, Мир и радость вам, живущие!


КАРТИНА ПЕРВАЯ

Музыка усиливается. На заднем плане высвечиваются вершины гор. Большая комната в сельском домике. У окна на деревянном топчане лежит Кайсын. У его ног на стуле сидит Люаза. Она в белом халате.

 

ВЕДУЩИЙ: Слова Гейне о том, что все трещины земли проходят через сердце поэта, как нельзя точно соотносятся с мироощущением Кайсына Кулиева. Он всегда воспринимал чужую боль как свою и стремился разделить её. Судьба к нему была часто неблагосклонна, не всегда его баловала, но он не озлобился и всегда

«на мир смотрел добрыми глазами».

Жизнь, я не злобствовал, тебя кляня, Не клянчил у тебя полегче участи, Не ныл, чтоб ты возвысила меня, Других принизив или же измучив.

Тебя беспечной быть я не просил, Поблажек не вымаливал слезливо, Просил, чтоб ты ко всем по мере сил Была б добра, а значит, справедлива!

Мне не нужны ни слава, ни успех, Но я просил, чтоб ты дала мне дело. И если трудно осчастливить всех, Чтоб ты хотя бы этого хотела!

КАЙСЫН: (поднимает руку дланью на себя, сжимает в кулак и разжимает пальцы). Сколько эти руки написали… Истончились, как листья по осени… (Отводит в сторону руку и смотрит на Люазу.)

ЛЮАЗА: (в шутку). Идевочкам сколько посвящений… КАЙСЫН. Женщинам… скажи… (Смеются.)

Женщины, которых я любил, Вас я всех сегодня вспоминаю, Осень и весну соединяю

В женщинах, которых я любил.

ВЕДУЩИЙ: Вы мой тихий праздник, день и ночь, Вы моё тепло в промозглый вечер,

Даже горе уходило прочь

Под рукой, ложившейся на плечи.

Женщины, которых я любил, Ни полслова нет на вас упрёка.

Ты, цветок, любивший одиноко, Разве солнце чем-нибудь корил?

КАЙСЫН: Да откуда… Откуда… Закончились рабочие дни их. А было время, они устали не знали… Не надоедала им работа… Пока не обессилели…


Кайсын Кулиев

ЛЮАЗА: Что-то, Кайсын, мне кажется, что ты руки опустил. Всех нас всегда ты вдохновлял, а теперь сам пасуешь. Не надо так. Ты, прошедший огонь и воду и войну, победишь и эту болезнь… Вон, Кязим! Хромой кузнец! Он даже в изгнании работал, обуреваемый святой надеждой на исцеление всего народа. Ты сам много об этом говорил…

КАЙСЫН: Я не Кязим, конечно, чтобы быть таким стойким. И дело не в том, пасую я или нет. Дело в том, что я хорошо знаю, что меня в скором времени ждёт. Человек, появившийся на этот свет, с этого света непременно и уходит. Это закон жизни. Если бы не мои друзья, я тоже давно был бы…

ЛЮАЗА: Нет, ты ещё будешь жить, Кайсын! Я говорю как женщина: ты никогда не был побеждённым, ты никогда не терял свой человеческий облик.

КАЙСЫН: Да, это было мечтой моей. Если смог быть таким.

(В этот момент входит Абу. В руках у него деревянные вилы).

ЛЮАЗА: (обратив внимание на входящего Абу, потом, встав с места, попеременно глядя то на Абу, то на Кайсына). Смог… Ещё как смог… С лихвой даже…

АБУ: (вопросительно). О чём это вы?

КАЙСЫН: (услышав его голос, пытается подняться, опираясь на локти). Да-а. Были времена. Абу знает. Да и сегодня могу я кое-что делать. Но мне стыдно, что общаюсь с тобой, лёжа в постели. Извини, пожалуйста! Да и перед Абу неудобно.

ЛЮАЗА: Да что ты, Кайсын. Ты устал уже, наверное, от моих разговоров. Многие хотели проведать тебя… Аспиранты, студенты. Я отговорила. Все они желают тебе скорейшего выздоровления.

АБУ: Да, правда это.

КАЙСЫН: Спасибо всем. Передавайте им приветы мои…

ЛЮАЗА: Спасибо, так и буду делать… Пусть долгими будут твои приветы. Навестят ещё… успеют… (Встаёт и потихоньку уходит.)


Госпитальная палата. Одна кровать, и на ней лежит раненый Кайсын. Голова перевязана белым бинтом. Приходят Кязим и Узеирхан. У Кязима в руках посох, через плечо перекинута торба, одной рукой он придерживает ее за верёвочку, у Узеирхан в руках узелок.

КЯЗИМ: Кайсын, бедный т ы мой, мне показалось, что ты называл моё имя… (Немного помолчал, положив подбородок на посох.) Хотя мы сами на Кавказе, души наши с тобой. Души — и моя, и Узеирхан — здесь находятся, с тобой. Ты был, как тур, здоров, чтотеперь сделалось стобой, слёг совсем. КАЙСЫН: Аллах… Аллах… Хажи, откуда ты, как ты добрался сюда? Я бы сам навестил тебя. Зачем

утруждать себя так?

КЯЗИМ: У меня возможностей сегодня больше, чем у тебя. Я сегодня здоровее тебя. Я хожу, опираясь на одну палку, а ты — на две,  и то с трудом передвигаешься. Я не один. И Узеирхан здесь.

КАЙСЫН: А ты, Ужай, как смогла приехать? Я сам бы… Если дела пойдут так, то вас я не заставлю ждать.

УЗЕИРХАН: А я никуда и не уходила. Моя душа с тобой всегда. Под подушкой твоей. Такова участь сердца матери. Твои стоны — это я. Ты разве не ощущаешь?

КАЙСЫН: Ощущаю, мама. И мою душу спасаешь ты. Как там сельчане наши, Ужай?

УЗЕИРХАН: Всё хорошо. Война, правда, подошла к нам близко. Что с нами может случиться? Это ты береги себя. Не рвись, как всегда это ты делал, вперёд.

КЯЗИМ: И от других не отставай. Ты мужчина. Я тоже очень хотел, чтобы Мухаммат остался жив. Но свобода так просто не даётся. Она требует жертв, пусть не к месту будет сказано.

КАЙСЫН: (глубоко вздохнув). Теперь я не знаю даже, где буду, впереди или позади… Я побеспокоил очень больших людей страны. (Смотрит в сторону Кязима.) И ты, Хажи, зачем утрудил себя? Не беспокойся обо мне. Будь глашатаем народа. Твоё слово дороже всего сейчас нашему народу. А я — что, один из тысячи. Я боюсь просто за Ужай. Она не вынесет, если что случится со мной…

КЯЗИМ: А Ужай сидит, радуясь тому, что твоя жизнь вне опасности.

УЗЕИРХАН: Я здесь, мой мальчик!

КАЙСЫН: (как бы упрекая себя за то, что забыл о её присутствии). А… и вправду… ты же здесь. Как там Мариям? Марзият? Скотина? Люди?

КЯЗИМ: (немного задумавшись). Пока неплохо. Но не прекращаются разговоры о том, что враги идут лавиной, словно вода, прорвавшая плотину. Негодяи. Даже отважились напечатать Коран маленькими книжицами и распространять. Мы пришли, говорят, вернуть вам веру. Большевики у вас отобрали, а мы возвращаем, мол.

КАЙСЫН: (удивляясь). О, Аллах! Не верьте им. Ни одному их слову не верьте!

УЗЕИРХАН: Да-а. Это так.

КЯЗИМ: Что бы с нами ни случилось, если вы, молодые, будете жить, то и народ наш сохранится. В селе нет никого, кроме стариков немощных. А мы им зачем нужны. Но, не дай Бог, если они обоснуются у нас. Тогда как? Мы — там, вы — здесь, между нами — они.

КАЙСЫН: Так не будет, Хажи… Страну так просто никто не отдаст.

КЯЗИМ: Да будет так! (На некоторое время устанавливается тишина.) Мы пойдём потихоньку, Кайсын.

КАЙСЫН: Посидите ещё немного, соскучился я по вас.

КЯЗИМ: (уходя, оглядываясь). Не скучай по нас. Не торопись к нам… Я сам приду за тобой, когда наступит час… Все мы смертны…

(Кязим и Узеирхан уходят

АБУ: С кем это ты разговаривал во сне, Кайсын?

КАЙСЫН: Сон приснился. Этот сон я часто стал видеть. Первый раз Кязим и Узеирхан пришли ко мне в госпиталь в Чебоксарах.

 

Ты ради меня забывала про сон,

Ты столько дала мне чудесных имён. Я сроду не слышал милей голосов –

Звучал мне в окопах твой голос, твой звон.

 

Занавес

 


КАРТИНА ВТОРАЯ


Утро. Сельский дворик. Виден угол дома. В правом конце дворика большой валун. Вдали виднеются горы, покрытые лесом. Действие происходит в Чегемском ущелье. Из дому выходит Кайсын. На нём старая шуба из овчины. Он бегом взбирается на валун, смотрит в сторону гор и читает стихи.

ВЕДУЩИЙ: Кайсын рос в обычной крестьянской семье. Рано познал всю тяжесть труда подпаска. Отец погиб под лавиной, когда ему не было и пяти лет. Маленький Кайсын, сам того не подозревая, взрослел и мужал не по годам быстро…

Когда мальчишкой вышел я во двор И в первый раз увидел гребни гор, Сверкающих на утренней заре, Мне показалось тесно во дворе… Умру, но позабыть я не смогу Родные горы в розовом снегу.

КАЙСЫН: (жестикулируя руками). Айсана-а-ат! Я посвятил тебе стихи. Слушай. (В ответ слышит только эхо.) Слуша-ай!

Пускай меня любая спросит мать, Каким бы дочку именем назвать – Всем девочкам твоё дарю я имя, Пускай звенит над саклями родными, Пусть не пройдёт и суток возле скал, Чтоб кто-то это имя не назвал!

В это время из дому выходит Узеирхан и, завидя Кайсына за чтением стихов, тихо подошла ближе и стала слушать стихи.

Мне кажется, что все певцы на свете Тебе стихи и песни посвящали.

Мне кажется, что песни всех столетий Твой облик неустанно воспевали.

Во всех стихах глаза твои блестели, Ты, словно солнце, песни озарила, Как заполняет шум грозы ущелье, Так заполняли песни имя милой…

УЗЕИРХАН: (сделав несколько шагов к Кайсыну, восторженно). Боже мой, сынок, кому это ты читаешь стихи?

КАЙСЫН: (резко повернулся и смутился). Во-он, смотри на восходящее солнце. Ему. Это солнце скоро осветит весь мир, как сейчас — моё сердце!

УЗЕИРХАН: (обнимая сына). Дай Бог, чтобы всё, что ты сейчас сказал, сбылось! Вышла из дому, услышав, что ты кого-то зовёшь. Я смутно слышала имя Айсанат. Кто это? Случаем, не Беппаева Айсанатка?

КАЙСЫН: (смущённо прячет глаза, полуотвернувшись). Да нет, что ты! Что, я её так уж редко вижу, что ли, чтобы её звать, называя по имени? Вот же, здесь она живёт. Соседка наша. (Сам застеснялся, что говорит неправду. Освобождает себя от объятий матери.) Ты лучше послушай вот эти. Какие я этому утру посвятил стихи. (Достаёт из внутреннего нагрудного кармана потрёпанную тетрадь и читает.)

Утро со светлым лицом,

С пеньем проснувшихся птиц, С хлопотами людей,

Утро моё, привет!

Звонким садам привет, Зрелым плодам привет, Ветру, бегущему с гор, Свежему ветру, привет!

Шлю вам привет, облака, В Грузию уплывающие. Мнущие травы девушки, В росах бахчи, привет!

Ты, черноглазый малыш, Мой белозубый малыш, Смеющийся во дворе Мальчик, тебе привет!

Ну как, Ужай? Понравились тебе?

УЗЕИРХАН: (поводя плечами). Не знаю, ей-Богу. Что я в этом понимаю. Спросил бы у Сагита. Или у хажи. Ты скоро с ума сойдешь с этими сочинениями своими. И хлеб, и вода, и сон твой и день — всё отдано стихам. За телятами некогда тебе присмотреть, потравил весь огород.

КАЙСЫН: (листает тетрадь). А это? (Опять читает.) Мать принесла воды из родника,

А солнце только-только поднялось, Порозовели в небе облака, Расцвёл в саду красавец абрикос. Пахнула горной свежестью вода

И холодом заоблачных вершин.

И я держу в руках, как глыбу льда, Чуть запотевший глиняный кувшин.

После того, как закончил читать, вопросительно уставился на мать. В этот момент во двор входит молодой Абу, в руках у него вилы. Кайсын и Узеирхан его не видят. Он тоже стоит тихо, чтобы не помешать их беседе. Положив подбородок на черенок вил, стоит и молча вслушивается.

УЗЕИРХАН: (пытаясь скрыть свою радость за сына). Тебе не стыдно посвящать стихи маме, хвалить её принародно?! Больше не о чём писать, что ли? Лучше пиши о нашем колхозе. Тебе больше пользы будет тогда от своей писанины. Если ты напишешь: «Колхоз для меня — что материнское молоко», тогда и тебя похвалят, и имя твоё везде будут говорить, подарками одарят, на учёбу пошлют. А если ты ограничишься тем, что тебе даёт Борис Игнатьевич, далеко не пойдёшь. Дальше этого села не попадёшь. Если один из вас занят со скотом, ты хоть выучись. Я хочу, чтобы ты получил знания. Ничего дороже знаний нет, поверь!

КАЙСЫН: (делая вид, что разговоры матери не нравятся). Ты пиши о колхозе.

УЗЕИРХАН: (озирается вокруг, увидела Абу). Заткнись, о чём ты болтаешь! Если так будешь говорить о колхозе, тебе накажут, несмотря на твою молодость.

КАЙСЫН: Есть в мире ещё нечто, что называется поэзией. Это как утреннее солнце, цветение деревьев, рост травы. Понимаешь?

УЗЕИРХАН: Откуда? КАЙСЫН: Оттуда…

УЗЕИРХАН: В школе учишься ты. А ума — ни капельки. Хорошо, если что-нибудь от Бориса Игнатьевича перехватишь. Кому нужна твоя позия?

КАЙСЫН: Мне самому! Тебе! Моему родному селу!

Народу моему! Горам моим!

УЗЕИРХАН: У сельчан и без того дел по горло — приспособиться к новой жизни, строить её. Ты же ведь, посмотри, — учишься в школе! Кто тебе дал такую возможность!

КАЙСЫН: Кто?

УЗЕИРХАН: Колхозная жизнь. Новая жизнь. (Бросает суровый взгляд на Абу, дескать, что ты-то молчишь.) Если будешь хвалить колхоз, тебе же самому будет лучше. Путь в будущее тебе будет открыт. А иначе в твою сторону никто даже и не посмотрит.

КАЙСЫН: (не соглашаясь, резко). Нет…

АБУ: (подойдя ближе и включаясь в разговор). Да… (немного подумав.) Ужай говорит правду. Я вот стал скотником простым. Останусь им. А ты учись. Хвали кого и что угодно, лишь бы проторил себе дорогу к знаниям.

КАЙСЫН: (возражает). Поэзия — это не хвалить или ругать кого-то, что-то. Поэзия — это поэзия.

АБУ: Я в этом ничего не смыслю. А о колхозе, пожалуйста, помалкивай. Плохого не говори. Истребят всю семью. Только колхоз может нас сделать счастливыми.


КАЙСЫН: Что же такого я сказал о колхозе плохого? Вы сказали мне пасти телят, поехал на кош, стал телятником. Это что, не на колхоз я работал? А поэзия — это совсем другое.

АБУ: Что она? Надоел ты со своей поэзией. Никакого толку от тебя.

КАЙСЫН: Не знаю. Её словами объяснить невозможно.

АБУ: Так и скажи. А я о колхозе всё тебе могу рассказать словами.

КАЙСЫН: Я и без тебя знаю.

АБУ: Тогда молчи и слушай. Только колхоз может вывести нас на светлый путь. Уже попробовали некоторые ругать колхоз. Ничего у них не вышло. Посмотри сам — Гемуева Ако обвинили во вредительстве колхозному строю, и где он теперь? А он, бедный, открыто и не выступал против колхозов. Пропал человек без вины. Вместе с ним и наш дядя.

КАЙСЫН: Что общего между тем, что ты сейчас говоришь и стихами?

АБУ: (размахивая руками). Послушай, когда это ты стал таким умным? Что ты споришь, ни старших, ни младших не признавая? Не кричи, говори тихо, мы не глухие!

КАЙСЫН: Я же здесь говорю, а не где-нибудь на улице.

АБУ: (рукой показывая валун). А кто кричал, взобравшись на этот валун? Я, что ли?

КАЙСЫН: Я читал стихи. АБУ: (злясь). Кому?..

КАЙСЫН: (тоже зло). Колхозу!

АБУ: Айсанат. Колхоз так зовут? (Незаметно смотрит на Узеирхан.)

УЗЕИРХАН: (попался, дескать). Кто она? Какая Айсанат?

КАЙСЫН: Никто. Я стихи назвал так.

УЗЕИРХАН: (прижимает Кайсына к себе, подзывает Абу). Не будем спорить. Мы шутим, дурачок. Если бы выросли при живом отце вы, никогда бы не говорили при мне такие слова. От Богом предписанного никуда не денешься. Видишь, дочь Мухаммата Сансабил, её подругу Айсанат, да и нашу Мариям приглашают на учёбу в Нальчик, обещают дать образование, там, говорят, есть курсы учителей.

В это время из-за валуна выглядывает Айсанат. Потихоньку поднимается и, став около валуна, вслушивается в разговор Узеирхан.

КАЙСЫН: (глядя в лицо матери). Я буду учиться на артиста, учиться на писателя. И Борис Игнатьевич мне сказал, что если я буду учиться, у меня всё получится. «Искорки таланта у тебя есть, но их надо лелеять, растить, не зазнаваясь», сказал он. В Нальчике уже отбирают мальчиков и девочек учить на артистов. Учить будут в Москве. Борис Игнатьевич говорит, что Москва в сто раз больше Чегема. И людей там много. Много театров.

УЗЕИРХАН: (с удивлением). Что ты говоришь, сынок! КАЙСЫН: Вот то, на кого я хочу учиться, называют театром. Ребят можно найти, а вот девочек нету, говорит Борис Игнатьевич. Обо мне тоже сказал он там. Говорит, что скоро могут пригласить. Отпустишь?

УЗЕИРХАН: (радостно). Конечно! О чём речь! В Москву! На кого тебя будут, говоришь, учить?

КАЙСЫН: (делая мимику, жестикулируя руками). Помнишь, Борис Игнатьевич показывал вам в классе нашем игру, где высмеивались эфенди, богатеи, князья? Я же тоже играл там. Я показывал, как сапожник Соллоу живёт своим трудом.

УЗЕИРХАН: То, что ты копировал его? Тоба, тоба, после этого я долго не могла показываться на людях. И этому надо учиться? Ты и без этого мастерски копируешь его. Лучше бы тебе учиться на скотского доктора.

КАЙСЫН: Ты не понимаешь, Ужай. Театр! Лермонтов! Пушкин! Мир начинается с них. Так говорит Борис Игнатьевич. А я ему верю. Что он скажет, то я и буду делать. «То, что ты пишешь, не похоже на других, поэтому тебе трудно будет пробиваться, сразу не поймут тебя. Но ты всё равно не отступай, пиши, как пишешь. Наоборот, укрепляй свой талант. Обогащай его. А как это можно сделать? Только поехав учиться в Москву». Вот что сказал Борис Игнатьевич. «Учиться на театра. Ты мир не видел. Увидишь теперь. Научишься кое-чему», — сказал он ещё.

УЗЕИРХАН: Ладно, может, тебе виднее. Я в мужские дела никогда не вмешивалась. Ты тоже взрослый уже. Мариям тоже скажи о своих планах. Послушай и её мнение.

В это время Кайсын замечает Айсанат, которая внимательно слушает их разговор. Обрадовался этому. Не может скрыть, что хочет закончить разговор. Айсанат, удостоверившись в том, что Кайсын заметил её, быстро прячется за валун.

КАЙСЫН: Ладно. Скажу. Или скажи сама лучше ей. Поскорей иди, а то она куда-нибудь уйдёт. Если меня не сегодня — завтра вдруг пригласят, тогда не будет времени обсуждать с ней мои дела. Скажи сама… (Он всем своим видом показывает, чтобы Узеирхан и Абу ушли. Те уходят. Кайсын бежит к валуну, заглядывает за камень, берёт за руку Айсанат, и они оба забегают во дворик).

АЙСАНАТ: (вырывая свою руку). Отпусти, кто-нибудь ещё увидит.

КАЙСЫН: (отпуская руку Айсанат). А солнце, которое поднимается, ты думаешь, не видит! И оно пусть зажмурится, да?

АЙСАНАТ: Пусть… Зажмурится. КАЙСЫН: Тогда на земле наступит ночь.

АЙСАНАТ: (прикладывая ладони друг к другу).

Пускай!

КАЙСЫН: (с удивлением). Как так?! АЙСАНАТ: Мне солнце и так не светит. КАЙСЫН: (не понимая). О, Аллах! Почему?

АЙСАНАТ: Потому! Чтобы нас вместе никто не видел. Сейчас всё поймёшь.

КАЙСЫН: А луна? А звёзды?

АЙСАНАТ: Они далеко. Меня не узнают. КАЙСЫН: Ты слышала мои стихи?

АЙСАНАТ: Услышала только раз, а уже знаю наизусть.

КАЙСЫН: Расскажи тогда!

АЙСАНАТ: Давай, я их тебе напою. Можно? КАЙСЫН: Конечно!

АЙСАНАТ: А если подслушают мама твоя и Абу?

КАЙСЫН: Ты же имя Абу не говорила. Ты дала ему имя Аубе.

АЙСАНАТ: А разве отношения между нами уже такие?..

КАЙСЫН: Скоро будут.

АЙСАНАТ: Тогда и посмотрим… Да ладно… Спеть тебе твои стихи?

КАЙСЫН: (простирая руки к небу). Именем Аллаха прошу!

АЙСАНАТ: (Поёт народную песню.) Я смотрю на горы и свет я вижу,

Это солнце поднимается из-за гор, Но я не чувствую его тепла,

Пока своего любимого не увижу.

КАЙСЫН: (перебивая её). Почему об этом не знаю я! АЙСАНАТ: (Кружится на сцене, как в вальсе, весе-

ло напевает.)

Я смотрю на горы. Снега на вершинах тают. Вижу водопадов струи, падающих со скал.


Пусть Кайсын, не замечающий моё состояние, Не найдёт меня, сколько б не искал.

Я смотрю на небо — оно к себе прижало Ту мою звезду, которая там стынет.

Я могу пройти даже по лезвию кинжала, Если это путь, ведущий к Кайсыну

КАЙСЫН: Ты посмотри! (Раскрыв объятия, подходит к Айсанат.) Вот где поэт!.. Вот кто поэт!.. Я тебя только одну люблю, Айсанат! Нету другой у меня!

АЙСАНАТ: (отступая назад). И это ты называешь любовью?

КАЙСЫН: (остановившись). А что?

АЙСАНАТ: Кто только что хвалился, что уедет учиться на театра?

КАЙСЫН: Я и тебя собираюсь взять с собой. Если послушают вот эти твои стихи, сразу же возьмут тебя тоже. Так говорит Борис Игнатьевич.

«Туда берут людей пишущих, умеющих читать природу», говорит он. А твои стихи — они сказания самой природы.

АЙСАНАТ: (отворачиваясь в смущении). Да ладно тебе. Вот это и написала за всю свою жизнь. И смогла их написать только потому, что тебе посвящала их.

КАЙСЫН: (шутя). Так и скажи прямо, что любовь твоя заставила написать их.

АЙСАНАТ: (с кокетливым укором). Тише, услышат. (Отмахиваясь руками.) Не люблю я тебя, не люблю, раз так ты думаешь.

КАЙСЫН: (как бы извиняясь). Не обижайся. Так ты можешь остудить и без того едва тлеющий очаг наш. Только любовь может вызвать к жизни стихи. И ярая ненависть к чему-либо или к кому-нибудь.

АЙСАНАТ: А ненавидящий разве может такие стихи написать!

КАЙСЫН: Я не тебя имел ввиду. (Подходя к ней.) Моя любовь к тебе заставляет меня писать стихи. Ты слышала, что я хочу уехать учиться, а стихи мои ты слыхала?.. Я их только что читал, поднявшись вот на этот камень и глядя в вашу сторону.

АЙСАНАТ: (пытаясь скрыть, что слышала всё).

Неправда всё это. Неправда!.. Вот так!

КАЙСЫН: Стихи о любви ложными не бывают.

А раз так, то и твоя песня тоже неправда.

АЙСАНАТ: (глядя Кайсыну в глаза, с упрёком). Девушки врать не умеют.

КАЙСЫН: И ребята тоже.

АЙСАНАТ: (вопросительно глядя). Тогда почему моего имени нет в твоих стихах?

КАЙСЫН: Потому что боюсь за тебя. Что могут подумать о тебе?

АЙСАНАТ: (как будто готовится спорить). А я же не скрыла твоего имени. А я девушка, как-никак.

КАЙСЫН: (как будто оправдывается). Ты оказалась мужественнее меня.

АЙСАНАТ: (недовольно). А почему так должно быть? Знаешь, что говорят о тебе?

КАЙСЫН: (насторожившись). Что?

АЙСАНАТ: Оборванец, не знает, что говорит, как дурак, напевает про себя какие-то песенки! Разве он человек полноценный! Вот так!

КАЙСЫН: (послушав её). А зачем ты о таком человеке слагаешь песни? И почему тебя волнует мой отъезд? Ты, вроде, не хотела, чтобы я уезжал.

АЙСАНАТ: (обидевшись). Вот не хочу, чтобы ты уезжал, и всё. (Пауза. Задумчиво). Люблю — поэтому.

КАЙСЫН: (спокойно). Почему же тогда прислушиваешься к неприятным разговорам обо мне?

АЙСАНАТ: (с обидой). Ты дурной, что ли? Если бы я обращала внимание на такие разговоры, я бы не приходила сюда, прячась за камни.

КАЙСЫН: Раскаиваешься?

АЙСАНАТ: (задумчиво, через паузу). Я вижу, что ты хочешь того… чтобы я раскаялась… Я ни капельки не верю твоим стихам…

КАЙСЫН: (зло, но голоса не повышая). Что я должен сделать, чтобы ты поверила?

АЙСАНАТ: (смущаясь). Любить… как я люблю. (Убегает.)


КАЙСЫН: (сделав несколько шагов следом). Люблю! Люблю! (Читает стихи.)

Как входит солнце в сонный двор – Без разрешенья, напролом –

И ветер оснеженных гор Вдруг спозаранок будит дом,

В мою судьбу ты ворвалась! В горах тебя я повстречал. Ты умываешься, смеясь, Водой, текущею со скал.

Ты нынче в жизнь мою вошла, Вошла, как в землю тёплый дождь. Ты — радость вешнего тепла,

Ты — шум весёлых вешних рощ!

Ходит по сцене взад-вперёд, повторяя строку:

«Ты нынче в жизнь мою вошла!»

АЙСАНАТ: (выглядывая из-за камня). Да, жди… У нас в доме другие совсем разговоры. Ты самолюбивый человек. Я пробовала о тебе сочинять стихи, чтобы оставили меня в покое. А меня прочат в Баксанское ущелье. А ты оставайся со своим театром.

В это время вбегают несколько молодых ребят. Айсанат отпрянула в испуге. Один из них хватает Айсанат за руку и ведёт на сцену. А остальные окружили Кайсына, угрожая ему.

1-й ПАРЕНЬ: (глядя то на Айсанат, то на Кайсына). Ты права, Айсанат. Ваши дороги никогда не сойдутся. (Подойдя к Кайсыну.) А ты, виршеплёт, сопляк, недостойный даже телят пасти, или ты оставишь её в покое, или мы сделаем так, что ты исчезнешь из села.

2-й ПАРЕНЬ: Мы не позволим шутить честью нашей сестры. Почему ты соблазняешь малолетнюю дурочку? Голову твою сверну и не моргну (Угрожающе замахивается на Кайсына.)

Остальные ребята тоже, присоединяясь к этим двоим, надвигаются на Кайсына. А Кайсын стоит молча, насмешливо глядя на них.

1-й ПАРЕНЬ: Зря тебя назвали шкурой коня. Ты шкура волка.

КАЙСЫН: (гордо, твёрдо). Вы всё сказали? РЕБЯТА: (наперебой, надвигаясь на него). Нет ещё.

Мы ещё покажем тебе.

КАЙСЫН: Попробуйте, если вы мужчины! А на волков вы похожи. Они нападают стаями. Почему же не пришли по одному, а пришли оравой, стаей? Вам бы это сделало честь. Мы же односельчане, как-никак.

1-й ПАРЕНЬ: (выступая вперёд). О какой чести ты говоришь? Ты какой чести ждёшь от нас? А-а? КАЙСЫН: (не отступая ни на шаг). Ты прав: когда речь о сестре или брате… Но какую честь вы хотите защитить с помощью драки? Если она ваша сестра, то я говорю вам: её честь, совесть, жизнь — всё на моей совести. Поняли

вы меня? (Он тоже подаётся вперёд.)

Ребята вместе наступают на Кайсына, он не трогается с места. Один из них замахивается на Кайсына. В это время Кайсын наносит ему резкий удар в область лица. Тот отлетает. Ребята, совсем забыв про Айсанат, пошли на Кайсына. Айсанат стоит, прикрыв лицо руками. Начинается драка.


В это время входит Борис Игнатьевич. Ребята разбегаются. Айсанат подбегает и испуганно прижимается к нему.

БОРИС ИГНАТЬЕВИЧ: (с укором). Что вы делаете? Не совестно вам? Чего не поделили? Односельчане называетесь… Соседи… На одной улице живёте… (Кайсыну, ласково). А это наш поэт, Лермонтов… Ты не должен был ввязываться в такое дело.

КАЙСЫН: Простите, Борис Игнатьевич! Я не виноват. (Указывая на ребят.) Спросите у них.

Ребята, не глядя на Бориса Игнатьевича, подбегают и, грубо схватив за руку Айсанат, уходят вместе с ней.

БОРИС ИГНАТЬЕВИЧ: (подойдя к Кайсыну). Что случилось? Скажи мне. Мы открыты друг другу. Скажи.

КАЙСЫН: (горько вздохнув). Да так, просто… В бою и Лермонтов бывал, а не только в драке. Пускай меня любая спросит мать,

Каким бы дочку именем назвать – Всем девочкам твоё дарю я имя, Пускай звенят над саклями родными, Пусть не пройдёт и суток возле скал, Чтоб кто-то это имя не назвал.

БОРИС ИГНАТЬЕВИЧ: Война — это война. Если Родина прикажет, и в бой пойдешь непременно. КАЙСЫН: Мужская честь и в такую драку может ввязать. Разве не так? Поэт, прежде всего, должен быть мужчиной. Разве не так? И Вы

не об этом разве говорите нам каждый день? БОРИС ИГНАТЬЕВИЧ: За своё мнение, за свою че-

ловеческую честь и в драку полезть, и битым можешь оказаться подчас…

Занавес

 


КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Музыка звучит сначала в мажоре, потом переходит в минор.

ВЕДУЩИЙ: Итак, была Москва. Театральный институт. Война. Кайсын уходит добровольцем на фронт. Попадает в воздушно-десантные войска. При очередном прыжке с парашютом на территорию, занятую врагом, получает тяжёлое ранение в ноги автоматной очередью с земли. К его счастью, ветром его отнесло на нашу территорию. В 1942 году антивоенные стихи Кайсына читали по Всесоюзному радио в течение 45 минут. Читал сам Качалов. В это время, по решению секретариата Союза писателей СССР, известные советские писатели обратились к Верховному Главнокомандующему Сталину с просьбой о включении в состав квоты Союза писателей талантливого балкарского поэта Кайсына Кулиева. С письмом отправили к Сталину Фадеева.

Кайсын Кулиев, парашютно‑десантная бригада, 1941 г.

ФАДЕЕВ: (подходя к Сталину). Здравствуйте, товарищ Сталин! Спасибо, что уделили мне время. СТАЛИН: Да откуда. Времени совсем нет. Знаешь,

наверное, о положении на фронтах?

ФАДЕВ: (подавая руку Сталину). Да-а. (Глубоко вздыхает.) Время трудное. Не могу даже определённо сказать…

СТАЛИН: Почему не можешь? У тебя какие-то сомнения есть в том, что мы победим?

ФАДЕЕВ: Нет, товарищ Сталин. Пока Вы во главе страны… Пока Вы рук…

СТАЛИН: (перебивает его). Что «я»? Дело не во мне. Великий русский народ. Продолжатель их (показывает на портреты) побед! Советский солдат! Представители других народов Союза, сплочённые вокруг русского народа. Руководство партии, созданной Лениным! — вот это сила. А что говорят ваши коллеги-писатели о положении на фронте?

ФАДЕЕВ: И те, которые побывали на фронте, и те, которые воюют вместе с нашими солдатами, в один голос выражают возмущение по поводу зверств фашистов.

СТАЛИН: Слово «фашист» придумано вами, писателями. Вы, писатели, инженеры человечески душ, должны глубоко раскрывать звериный лик фашистов перед массами. Мы защищаем свободу собственной земли, наша борьба — борьба справедливая. Вы это должны объяснить народу нашему, призвать его к борьбе с ненавистным врагом.

Сталин, держа в руке трубку, смотрит в потолок, как будто что-то вспоминает. Потом начинает читать стихотворение Кайсына.

За родину не раз мы бились жарко, Не раз топтал посевы наши враг,

И выла бесприютная овчарка, И в сакле горца погасал очаг.

На этом месте вдруг он забывает текст и, глядя в потолок, пытается вспомнить. И тут Ведущий продолжает читать это стихотворение дальше. Сталин слушает внимательно, кивая в знак согласия головой.

Не раз коней лихие гнали гости

По нашим древним каменным тропам, Но после ветер овевал их кости

Да снег хлестал по конским черепам.

Не раз рука кровавого злодея Грозила нам отравленным клинком,

Но праздный меч лежал потом, ржавея, В пыли дорожной, брошенный врагом.

Врываясь к нам, не раз пришелец чёрный Тянулся к винам, зреющим в горах,

Но, каркая, угрюмый ворон горный Клевал потом его истлевший прах.

И, видя гибель очага родного, Разграбленную отческую сень,

В печальный день я повторяю снова: Фашисты! Близок ваш последний день.

Здесь Сталин, вспомнив строчки стихотворения, подхватывает и дочитывает последний куплет: Усеют вновь чужих коней подковы

Седой гранит не сдавшихся высот,

И ворон вновь наточит клюв багровый И падаль по ущельям разнесёт.

Вот такие стихи помогают нашим солдатам громить врагов. Солдат должен быть спокоен за свой тыл. «Оглядываясь назад, идти вперёд невозможно», сказал один умный человек.

ФАДЕЕВ: Точно, товарищ Сталин. Если у солдата нет уверенности в своём тыле, он может опустить руки.


СТАЛИН: Я тоже о том. Посудите сами: когда написал Исаковский Катюшу… А сегодня наши солдаты так назвали наше новое артиллерийское орудие. А музыка какая! Музыка Матвея Блантера зовёт на подвиг. А те стихи, которые я немного подзабыл, недавно читали по всесоюзному радио. Фамилию автора я не запомнил. Не то азербайджанская, не то туркменская. У меня память, как Вы, наверное, знаете, неплохая, а тут что-то… А читал Качалов, это я запомнил. Молодец автор. А Вы слушали по радио эти стихи?

ФАДЕЕВ: (не скрывая свою радость). Я тоже, товарищ Сталин, пришёл к Вам по этому поводу. То есть хотел сказать Вам об авторе эти стихов. Меня делегировали писатели, которых Вы хорошо знаете.

СТАЛИН: А что ж Вы молчите! Стихи действительно хорошие. Кто бы он ни был, видно, он очень мужественный человек. Я в стихах, может, не столько, сколько вы, но кое-что смыслю, в молодости имел такой грех… пробовал перо…

ФАДЕЕВ: Вы правильно поняли, товарищ Сталин. Очень смелый парень. Если разрешите, я отниму у Вас минутку времени. Прочту маленькое стихотворение его. (Читает.)

Орёл, что бьётся за гнездо своё, Бесстрашно гибели встречает час Сражаться насмерть за своё жильё Родные горы призывают нас.

Кавказа смуглолицые сыны, Ступайте в бой! Спасайте от врага Вершины наши снежной белизны, Отчизну, что для сердца дорога!

СТАЛИН: Одним этим своим стихотворением он может сделать то, что, порой, и целая дивизия не сделает. Слава ему! Даруй судьба ему жизни!

ФАДЕЕВ: Останется живым он, товарищ Сталин! Этот молодой человек не азербайджанец и не туркмен, а кавказец, горец, талантливый балкарец. Ему, который выпущен в полёт Северным Кавказом, сейчас всего двадцать пять лет. В первый год войны был воздушным десантником. Он был тяжело ранен, пролежал некоторое время в госпитале в Чебоксарах, а когда стал транспортабельным, пригласили его сюда. Простите великодушно, что я без Вашего ведома его пригласил сюда, чтоб долечить в Кремлёвке. Он о двух костылях приехал, сейчас уже опирается на одну трость.

СТАЛИН: Кто он? (Задумавшись.) С Северного Кавказа? Я бывал в тех краях.

ФАДЕЕВ: Из Кабардино-Балкарии. Балкарец, как я Вам уже сказал.

Кайсын Кулиев, Алим Кешоков и Вениамин Гоффеншефер Южный фронт, Донбасс.

STALIN: And now - what? We allowed Germans to pass there. The heads of the party organization as I know, organized badly guerrilla fighting. This guy, your poet, I wonder, does he know about it? How does he feel now? People like him must be protected and kept far away from the war.

FADEYEV: (joyfully). Great. I came here exactly with this offer, comrade Stalin. This guy - Kuliyev Kaysyn - is rushing to the front. “Where are you going on crutches?” we asked him. But he in- sists. Then we, Nikolay Semyonovich Tikhonov, Konstantin Mikhaylovich Simonov and I, decid- ed to address to you with a letter so that you allow include him into the Union of writers of the USSR. Elena Dmitriyevna Stasova joins us as well. She seemed to have heard his poems by radio. (Holding out a letter to Stalin).

STALIN: (holding a pipe with the left hand, he took the letter with the right one and reads silently. Then he takes a pen from a table, writes some- thing with the red ink on the left top corner and returns the letter to Fadeyev). Here you go. We must protect people like him. He can fight him- self on the battlefield, but his poems will bring thousands to the front. We will expel Germans from his Homeland, tell him about it if he has already known that Germans broke there. Sup- port him. Say hello to him.

FADEYEV: Thank you, comrade Stalin! I will tell him everything that you have told.

STALIN: Yes, about the North Caucasus. Recently at a meeting of the State Committee of Defense in spite of the fact that we are not very successful on the battlefield, we agreed to assignment a rank of Heroes of the Soviet Union to a group of the fighter pilots distinguished in the fights
 
1943 г.

СТАЛИН: Знаю, знаю… Живут они по соседству с нашими сванами. В давние времена царица Тамара, когда её достали монголы, у них, у кипчаков, попросила помощи в двадцать тысяч сабель. А кипчаки предки балкарцев. Тамара пошла по пути своего деда — царя Давида. Он тоже в своё время обращался к ним за помощью. Они хорошие воины.

ФАДЕЕВ: Я, товарищ Сталин, слаб в знании истории Кавказа, не обессудьте. Но я тоже бывал до войны там. Я свой «Разгром» там заканчивал. В начале войны и Большой театр, и Алексей Толстой были там. Все очень довольны гостеприимством тамошних жителей. А теперь… СТАЛИН: А теперь — что? Немцев пропустили мы туда. Руководители партийной организации, как доходит до меня, плохо организовали партизанское сопротивление. Этот парень, поэт ваш, интересно, знает об этом? Как он сейчас чувствует себя? Таких, как он, надо беречь, держать подальше от войны.

ФАДЕЕВ: (радостно). Прекрасно получилось. Я именно с таким предложением и пришёл, товарищ Сталин. Этот парень — Кулиев Кайсын — рвётся на фронт. «Куда ты на костылях, хромой?», говорим мы ему. А он ни в какую. Тогда мы — Николай Семёнович Тихонов, Константин Михайлович Симонов, я — решили обратиться к Вам с письмом, чтобы Вы разрешили включить его в резерв Союза писателей СССР. Елена Дмитриевна Стасова тоже присоединяется к нам. Она тоже, оказывается, слышала его стихи по радио. (Протягивает Сталину письмо).

СТАЛИН: (придерживая трубку левой рукой, правой взял письмо и читает про себя. Потом берёт со стола ручку, что-то пишет красными чернилами в левом верхнем углу и возвращает письмо Фадееву). На. Кого же нам беречь, если не таких. На фронте он будет воевать один, а своим стихами призывать на борьбу будет тысячи. С его родины тоже выгоним немцев, скажи ему об этом, если он уже знает, что немцы прорвались туда. Поддержите его. От меня привет ему.

/////////////////

ФАДЕЕВ: Спасибо, товарищ Сталин! Передам ему всё, что Вы сказали.

СТАЛИН: Да, ещё о Северном Кавказе. Недавно на заседании Государственного Комитета Обороны, несмотря на то, что на театре военных действий у нас не так уж и успешны дела, мы дали согласие на присвоение звания Героев Советского Союза группе лётчиков-истребителей, отличившихся в боях за Ленинград. Если я не ошибаюсь, один из них тоже с Северного Кавказа, даже из Кабардино-Балкарии.

ФАДЕЕВ: Об этих ребятах мне тоже известно, товарищ Сталин. Газетой «Правда» поручено написать о них очерк писателю Николаю Чуковскому, сыну Корнея Чуковского. Он уже уехал туда. По разговорам, один из них даже земляк Кайсына, из Чегемского ущелья КабардиноБалкарии.

СТАЛИН: Это хорошо. Кайсына обеспечьте жильём. Если нужна будет моя помощь (показывает на Поскрёбышева), позвоните ему, он мне передаст.

ФАДЕЕВ: Хорошо, товарищ Сталин. До свиданья! СТАЛИН: (когда Фадеев уже подходил к дверям).

А это ваше письмо пусть зарегистрирует (Поскрёбышеву) он, чтобы проверил, как будет выполняться поручение. А Вы (улыбаясь из-под усов) стране больше нужны, чем самим себе, гасите разговорчики о Вас, которые сюда идут, там, за этим кабинетом.

Фадеев уходит. Сталин наклоняется над картой. На сцене становится темно. Тут же подаётся свет.

ВЕДУЩИЙ: Кайсын долечивается в Кремлёвке и работает, работает, работает. Его стихи продолжали поднимать боевой дух советского солдата.

Хоть за горло горе схватило – Горе мужеством победить!

Хоть беда наш день омрачила, — Непокорствуя, в битве жить!

Как ни труден путь наш далёкий, Но нельзя иных проложить.

С ног сшибает ветер жестокий, Но под ним, не сгибаясь, жить.

Как орёл взмывает сквозь тучи, Так из чёрных бед выходить!

Слава жизни светлой, могучей!

Мрак и смерть побеждая, жить Убеждённость моя созрела

Не в уютном, тёплом дому,

А в полях, под бурей обстрела, В ливне пуль, в огне и дыму.


(Подходит к Кайсыну и подаёт ему бумагу). — Нате, прочитайте сами, дорогой Кайсын.

Кайсын читает про себя.

КАЙСЫН: (обращаясь к залу). Спасибо за такую заботу обо мне. Если вы хотите узнать моё мнение об этом письме, то совершенно серьёзно говорю: я не достоин такого внимания к себе. Я, правда, польщён, но правда такова: дай мне Бог силы и таланта, чтобы оправдать такое ваше мнение обо мне. Ради вас, поверьте, я положу свою жизнь. Но…

Кайсын опускает голову, в таком положении стоит некоторое время.

В настоящее время мои друзья-солдаты проливают свою кровь под Сталинградом, защищая Отечество. Поэтому я не могу отсиживаться в тылу. Не обижайтесь на меня, иначе поступить не могу.

 

КАРТИНА ЧЕТВЁРТАЯ
 

ВЕДУЩИЙ: Кайсын опять на фронте, под Сталинградом. Там, работая корреспондентом фронтовой газеты, он встретил другого великого сына Кабардино-Балкарии — Алима Кешокова. Так оказались вместе «два крыла одного орла».

В начале 1943 года именно там вынес из боя своего тяжелораненого земляка и друга Кайсына Алим Кешоков.

Излечение Кайсына шло долго. Но как только он поднялся, его опять сразу же пригласили в Москву. И он направился туда, но прежде заехал домой в республику. Наши писатели, которые оказались в те дни в республике, тепло и одновременно с виноватым видом, как будто они были повинны в том, что народ Кайсына был изгнан из родных мест в неизвестность, встретили его и по возможности старались утешить его.

Кайсын в тот же день попросил кабардинских друзей, отчётливо представляя их душевное смятение и как бы желая дальше не смущать их, отвезти его в родные места, места его детства и юности, где он лазил по горам босиком, где он объезжал коней без седла, за что прозвали его шкурой коня, где на осликах возил дрова, где зародилась его первая любовь. Друзья тут же откликнулись на его желание, хотя каждый из них готов был пригласить его к себе — не в гости, а насовсем. Все разом поняли, что возразить ему — значит, нанести ему новую боль. Они хорошо понимали его истосковавшуюся по родным местам душу, понимали, что рана у него из незаживающих: ведь родных-то в тех местах нет. Они понимали, что он хочет окунуться в своё детство и крикнуть с высот Чегемской теснины, повернувшись в сторону Средней Азии и Казахстана и сказать, что после их изгнания орлы не возвращаются в свои гнёзда, что бурые скалы и угловатые осколки их рыдают в ожидании их.

Ребята исполнили ег опросьбу. Отвезли его в Эл-Тюбю.

Они медленно поднимаются по разбитой дороге к его дому. Сакле, как он называл его в своих стихах. И, не доходя метров 20 до ворот, он увидел пасущегося в сторонке ослика. И ослик, как показалось Кайсыну, увидев его, с интересом и удивлением разглядывая его, впился в него полными слёз глазами. Кайсын оцепенело остановился. Он тоже не мог оторвать взгляда от ослика. Он с полупоклоном извинился перед товарищами и подошёл к ослику. На виду у всех ласкал ослика, стоявшего у дороги, единственное существо, которое напоминало ему его чегемское детство, и обливался слезами.

КАЙСЫН: (напевая)

Думаешь ты, ослик, О траве зелёной. Ты беги, мой ослик,

Ослик мой смышлёный!

Поджидает, ослик, Нас обоих мама. Торопись, мой ослик, Поспеши, упрямый!

Мама чебуреки Испекла, наверно… Торопись, мой ослик! Порезвей, мой ослик!

ВЕДУЩИЙ: Тем временем в Союзе писателей СССР опять взялись за спасение Кайсына и пошли с письмом к Сталину, и опять же получили удовлетворительный ответ. Но…

Ему разрешалось этим позволением Сталина жить в любом городе, в любой республике Советского Союза, кроме городов Москвы и Ленинграда, в отличие от его народа, которому запрещено было шаг ступить за территорию отведенных ему сел по всей Средней Азии и Казахстану, по его, Сталина, и его окружения

«повелению». Секретари Союза писателей, как могли, утешали Кайсына, говоря, что это ошибка, что совсем скоро война закончится, она на глазах идёт к своему концу, и сразу, думали они, утешая Кайсына, всё станет на свои места. Кайсын их не слышал и не слушал; его сердце гулко стучало и не воспринимало никаких доводов; он смотрел на своих горячо любимых собеседников, и в ту минуту казалось ему, что они, его друзья, своими утешениями копают ему могилу: речь ведь шла не об одном Кайсыне, а о целом народе, и этому не было оправдания, история человечества не знает таких аналогий.

КАЙСЫН: Ничего невозможно поделать. Но никак не могу взять я в толк: как можно целый народ выгнать из родных мест, выбросить в незнакомые для него места? Мы тоже в меру своих сил вносили свою лепту в дело борьбы с врагом, мы не меньше, чем представители больших народов, старались. Мы тоже не жалели себя. И на тебе! И это в благодарность за честную службу?

Есть и у нас тоже те, которые накрепко связали свою жизнь с пером. Правда, лучшие из них сейчас на фронте. Не знаю, как сложились их судьбы. Если останутся живы они, то наша литература ещё скажет своё слово. Я уже однажды говорил, что даже одного только Кязима — и его достаточно для возвышения даже очень многочисленного народа. (С досадой.) Да и его, как говорят, забросили в степи Казахстана. Как он там, кто это может знать? Хромой. Творить на родном языке не может, не имеет права. Единственное, что он может делать, так это ковать железо. Кузнец он. А наш язык под запретом, на нём не учат, не читают, как рассказывают. А семья Героя Советского Союза Алима Байсултанова?.. Зло ни с чем не считается… (Тяжко вздыхая). Так что спасибо всем вам! Но если даже товарищ Сталин мне предоставит квартиру в Кремле на одной с ним площадке, и то я не приму такой спасительный для моей души дар от человека, который мой народ, родной мне карачаевский народ и много других народов Кавказа превратил в полено, выброшенное на берег половодьем, и лишил родного крова. Я поеду туда, где мой народ. Хочу быть под арестом, как и мой народ. (Уходит.)

Немая сцена. Все стоят, как после удара молнии, глядя в недоумении друг на друга.

ВЕДУЩИЙ: Все слушавшие его были едины во мнении: этот человек погубит себя. Они решили срочно написать письмо в Союз писателей Киргизии от имени союзного правления, чтобы его встретили и дали хоть какую-то работу, дабы отвлечь его от роковых поступков, на которые способен был Кайсын, когда речь шла о его народе…

Занавес

 


КАРТИНА ПЯТАЯ
 

ВЕДУЩИЙ: Кайсын едет в Киргизскую Республику и становится на комендантский учёт, как и все сосланные народы, в том числе и его родной народ — балкарцы.

 

Пуля поразила горного орла –

Мне такой сегодня привиделся сон, Кровь обагрила перо крыла –

Мне такой привиделся сон.

Он крылом здоровым о землю бил, Он с обидой бил о скалу.

Но подняться ввысь не хватало сил, Он обратно падал в алую мглу.

И снова о землю он бил крылом, Обагрённый кровью, с обидой бил. Смерти ли сладить с гордым орлом? В небо он серый глаз устремил.

Кайсын продолжает писать на родном языке, хоть и не имеет права на это. В Киргизии его полюбили, окружили дружеской заботой, приняли в свою среду как близкого человека, брата по оружию, друга по душе.

Из глубины поэтической души идут слова сердечной признательности к киргизскому народу в стихотворении «Киргизстану».

Я славлю землю щедрую твою,

Я песнь пою твоим полям, заводам, Я славлю созидателей побед,

Я славлю всех, чьи с каждым днём известней

Дела и имена. Я твой поэт.

За всё тебя благодарю я песней.

Время поразительно отпечаталось в стихах Кайсына: его творчество ещё раз убеждает, что писать надо не на тему современности, а самой современностью. Болью и кровью. Вот почему он имел право сказать:

Поэзия — это разве слова? Радость и горе — вот она. Лицемерие, лесть неизвестны ей, Как солдату, принявшему бой.

На горы и на ребёнка похожа она, На дерево и на облако,

На речку, сверкнувшую на заре,

На огонь, что пылает зимой в очаге. Нет, поэзия — не слова,

А подсолнух, едва освещённый луной. Поэзия — разве это слова?

Жизнь и смерть — вот она.

Кайсын верил, что такая вопиющая несправедливость не может продолжаться вечно. И вот появился свет в немереном объёме темноты и безысходности.

Сорвался со скалы обвал

И камень с глиной вниз погнал, А там, на склоне каменистом Ручей бегущий застонал:

«Я так хочу остаться чистым,

Чтоб быть прозрачным, как всегда, Как будто не было обвала!

Хочу я, чтоб моя вода Поила девушек усталых.

Пусть, возвращаясь с огородов, Мои горянки воду пьют,

Пусть зачерпнут мальчишки воду, Когда по ягоды идут!

Пусть немощные и больные, Пусть старики, придя сюда, Поверят, что моя вода

Им силы возвратит былые!»

Звенел ручей на склоне мрачном:

«Хочу остаться я прозрачным,

Людей поить, луга питать; Хочу я и луну и звёзды, Светящихся на небе позднем, Своею гладью отражать.

Ручью бы честно нам служить, Усталых путников поить

И старых радовать и малых! Стекающие с высоты,

Все были бы ручьи чисты, Когда бы не было обвалов!»

 Кайсын Кулиев, 1948 г


Сцена открывается. Большая комната. ЦК Киргизии. На стульях, расставленных в несколько рядов, сидят человек десять. Там сидит и Кайсын. Ближе ко входу, чуть в сторонке, — большой стол. Входит Жандосов.

ЖАНДОСОВ: (садясь за стол). Судя по поступающим разговорам, скоро вы будете свободными. Это очень радостная весть. Пусть будет так, чтобы мы в скором времени сами удостоверились в том, что это не просто молва.

СОБРАВШИЕСЯ: (наперебой). Спасибо! Пусть ваше счастье будет тем вестником!

ЖАНДОСОВ: С тех пор, как вы сюда приехали… КАЙСЫН: (перебивая его). Привезены… ЖАНДОСОВ: (посмотрев на Кайсына с крайним

недовольством, рядом сидящие тоже посмотрели на Кайсына с упрёком.) …Были привезены, киргизский народ ни одного плохого поступка за вами не заметил, не видел. В начале (посмотрел жёстко на Кайсына.), когда вас везли, доходили очень нелестные слухи о вас. Но ни одного факта не подтвердилось потом. Но и вы со стороны нашего народа ничего плохого не испытали. В соответствии с решением Государственного Комитета Обороны, мы делали всё, что в наших силах, чтобы вам жилось здесь хорошо. Хоть у нас здесь не было войны, немцы до нас не дошли, мы всё отдавали фронту, даже самые последние остатки необходимых запасов. Поэтому и наша жизнь была несладкой. И, тем не менее, мы делились с вами последним куском хлеба. Всех, кто способен был работать, старались обеспечить работой. Если кто-то пытался вас чем-то оскорбить или унизить, тот тут же наказывался. Да и сами вы попервоначалу немного робели, а потом вполне проявили свой нрав, то есть вы показали, что никогда, ни при каких обстоятельствах ничьего оскорбления или унижения вы терпеть не привыкли. Как бы там ни было, близость наших языков, единство религии нас просто породнили в кратчайшие сроки. Ваши дети в киргизских школах учатся лучше, чем наши дети. Они пишут стихи, рассказы на киргизском языке. Невозможно оценить работу механизаторов, животноводов, учёных вашей национальности. Даже нас, древних, казалось бы, скотоводов, ваши ребята научили многому в этом деле. Посмотрите, какие замечательные стихи пишет передовой чабан Маштай Кудаев. И оба этих дела он делает хорошо. Теперь открыта будет возможность издавать свои книги на родном балкарском языке. Есть у вас талантливые люди. Тот же Кайсын, который мне мешает говорить, сам очень талантливый, видно, и наших талантливых писателей переводит на русский, таким образом, представляет лучших наших авторов всему миру. А Тюгельбай Сыдыкбеков даже получил Сталинскую премию за роман, который был переведён Кайсыном. За это мы ему благодарны все, но нам не нравится то, что он усиленно помогает нашему молодому писателю Чингизу Айтматову, отец которого в своё время выступил против генеральной линии партии. Кайсын много сделал для нашей литературы. Это мнение Центрального Комитета компартии Киргизии. Его (он посмотрел на Кайсына, тот подумал, что будет что-то говорить о писателях, встал с места. Все оборачиваются к нему.) никто сюда не привозил, как он выражается, а приехал он сам, добровольно. У него была возможность не приезжать сюда. Сейчас работает в нашем Союзе писателей. И в комендатуру сам пошёл становиться на учёт.

ВСЕ: Да, это так…

ЖАНДОСОВ: Я тоже о том же… Каждый из вас работал на пользу Киргизского государства. И всё это я говорю вот почему: давайте ещё раз не испытывайте судьбу, не поднимайте народ. Мы уже практически породнились, есть ребята, женившиеся на киргизках, есть киргизы, женившиеся на балкарках. Здесь покоятся в земле много ваших людей, родственников. Оставайтесь и вы здесь. Дадим вам область, какую сами выберете, государственность дадим, автономию. На учёбу в вузы будете поступать с нашими наравне. Поезжайте в места компактного проживания вашего народа и расскажите им обо всём, объясните суть вопроса, уговорите их остаться в Киргизии. Не буду скрывать: с вашим отъездом распадутся целые колхозы, некому будет работать в них. Очень много механизаторских кадров в хозяйствах. Короче говоря, прошу вас уважить хлеб, который вы ели у нас, и воду, которую пили здесь.


Собравшиеся начали переглядываться, не зная, что ответить.

ТЕАТРАЛ: (Подходит к Жандосову, здоровается с ним обеими руками.) Спасибо, товарищ Жандосов! К нам киргизский народ под Вашим руководством относился всегда хорошо. Мы живём здесь неплохо. А если нам будет выделена территория и будет восстановлена государственность, то какой разговор, надо ехать. Мы должны выполнять желание руководителя. БИБЛИОТЕКАРЬ: В этом деле торопливость может подвести, не получилось бы, как с той речкой, которая торопилась быстрее достичь моря, но так и не добежала… Для начала, давайте поговорим, в порядке постановки вопроса,

с родственниками, близкими нашими, как бы зондируя… Спросим у тех, что попали в Казахстан. Что они скажут?

ЖАНДОСОВ: С первым секретарём ЦК Казахстана Шаяхметовым разговор состоялся. Но может случиться так, что если вы согласитесь остаться, он начнёт вас переманивать к себе. Но я первым подал эту идею, поэтому, может, он и уважит нас. А вы помогите уладить дела здесь.

БИБЛИОТЕКАРЬ: Раз такое дело, то мы послушные члены нашей партии.

ЖАНДОСОВ: Издатель, а ты как думаешь? ИЗДАТЕЛЬ: У меня есть любимая работа, дом, се-

мья. Так что, куда скажете, туда я готов поехать. ЖАНДОСОВ: (обращаясь к собравшимся). Да и остальные, наверное, так думают. Давайте

не будем откладывать дело, сразу же возьмемся претворять его в жизнь.

ТАНЦОР: Правильно говорите товарищ Жандосов. Что тут долго рассуждать. Мы уже привыкли к этим местам, здесь много земли, просторно. Зачем нам ехать в эти горные теснины, там только и будем постоянно ссориться из-за клочка земли. Давайте не будем будоражить народ, да и самим нам это будет нелегко.

СИДЯЩИЕ: (некоторые). Пусть… Пусть будет так… КАЙСЫН: (поднявшись с места без спроса). Нет, не будет так. Никто никуда не поедет. (Посмотрел на Танцора.) «Горные теснины», говоришь?

 

 Так вот: нас там ждут эти горы, эти теснины, камни ждут нас там. Мало этого!? (Обращается к Жандосову.) Народ вернётся на свою родину. Вы нам щедро давали хлеба, воды, спасибо за это! Даже фамилия Ваша говорит об этом — Жандосов по-балкарски звучит как душевный друг. Весь народ киргизский нам стал душевным другом. Мы сердцами своими готовы пожертвовать ради народа киргизского. Мы никогда не забудем доброту этого народа. Мы тоже не сидели, сложа руки, работали в меру своих сил и способностей. Об этом Вы сами сказали, товарищ Жандосов. Но у нас говорят:

«Не то место дорого, где ты наелся, а то место дорого, где ты родился». (Обращается к Издателю.) Так говорят в нашем народе.

ЖАНДОСОВ: (вскочив с места). Оказывается, есть тут ещё смельчаки. (Грубо.) Не разрушай созданное мнение…

КАЙСЫН: Если «созданное мнение» — это отрыв от родной земли, то это мы уже испытали.

ЖАНДОСОВ: Это решение партии. Согласованное с Москвой.

КАЙСЫН: Партию оставьте в покое. Я в партию на фронте вступал, а не как Вы — здесь. Где была ваша партия, когда нас изгоняли из родных мест сюда!? Та партия, которая нашлась, когда нам можно возвращаться на родину? Пусть едут, куда хотят, те, кто потом сможет без зазрения совести посмотреть в глаза народу. Могу сразу сказать: таких наш народ проклянет. ЖАНДОСОВ: Народ проклянет таких разрушителей, как ты. Тебя та партия, в которую, как ты говоришь, вступал на фронте, сама же и выго-

нит из своих рядов.

Собравшиеся почувствовали себя неуютно в создавшейся ситуации. По комнате пошёл шепот, шорох. КАЙСЫН: «Дым отечества и сладок и приятен», сказал великий дипломат России, автор «Горя

от ума» Грибоедов. И я буду очень рад, если я буду повешен за свой народ, другого счастья для себя я не ищу. (Резко разворачивается в сторону выхода и уходит. Остальные тоже потянулись за ним.)

Занавес

 


КАРТИНА ШЕСТАЯ

ВЕДУЩИЙ: Путь поэта на родину, к первоистокам своей личной судьбы, — современная одиссея человека, испытавшего всё, что выпало на долю земли, народа, но всё это не ожесточило его сердце, не сделало его равнодушным к красоте:

Как на Итаку корабль Одиссея, Время к Чегему вернуло меня. Но не нашёл и доселе нигде я Чище воды и добрее огня…

Не Одиссею открылась Итака – Встретил меня незабвенный Чегем. Выжил я. Страшные сказки, однако, Жизнь мне в пути рассказала меж тем.

Чудо возвращения! Отчего же меня охватывает леденящий озноб? Наверное, потому, что помнится сказанное как-то давно Кайсыном:

«Люди сейчас тревожатся о том, останется ли земля землёй, хлеб — хлебом, вода — водой».

Друзья мои!.. Пусть в нашем доме отчем Очаг не гаснет больше никогда!

Пусть больше никогда — ни днём, ни ночью – Дороги не отыщет к нам беда!

И если радость к нам свой путь наметит, Пути её да не прервёт обвал!

Мы будем для друзей добры, как дети, А для врагов мы будем твёрже скал!

И да сольёмся все мы воедино,

Как в хлебе — чистая мука с водой,

Пусть будет храбрость качеством мужчины, А трусость нас обходит стороной!

Пусть колосится полновесно, шумно Пшеница наша — лучший дар земли! Пусть будут наши старцы столь разумны, Чтоб их слова в пословицы вошли!

Пусть больших трудностей не знают люди, Чем трудность встреч друзей издалека!.. И пусть свобода наша вечной будет,

Как наши горы, что стоят века!

На сцене становится темно. Через некоторое время она освещается. На сцене больной Кайсын лежит на софе. Около софы сидит Люаза. Входит Абу. Люаза привстаёт со стула.

АБУ: (рукой показывает Люазе, чтобы она садилась, а сам садится на свободный стул. Кайсыну). Как самочувствие, Кайсын?

КАЙСЫН: (поворачивая голову в сторону Абу). А, ты, Абу! Ничего. Неплохо. Как ты нашёл время прийти сюда, скотину на кого оставил? Я бы сам пришёл к тебе, как только поднимусь. Зачем утруждаешь себя?

АБУ: (как бы упрекая себя). Куда там… Мне бы следовало вообще не отходить от тебя.

КАЙСЫН: Нет! Нет! Что ты здесь будешь сидеть целыми днями? (Через некоторое время.) Что с этим мальчиком, где он? Какие у него ко мне дела?

ЛЮАЗА: Обещал прийти. Ищет гитару. Хотел, чтобы ты ему помог. Сейчас их нигде нету. А они создали ансамбль. Вот и нужна стала им гитара…

КАЙСЫН: (поворачивая голову в сторону Люазы). Надо помочь. Если придёт, скажешь мне. Пусти его ко мне. И вообще, никого не надо отвращать, если ко мне есть дела. Много ли осталось мне, думаешь. Надо успеть помочь всем… (Обращается к Абу). Как вы там, говоришь? Как там Ишам? Что-то его не видно. Всё время на охоте он, наверное. Истребил всю дичь, негодник. Оголил горы. Никак я не мог отговорить его от охоты.

АБУ: Лежит он.

КАЙСЫН: Ну да! Что с ним?

АБУ: Подвернул ногу. Просил не говорить тебе. КАЙСЫН: Как это так! Что я, проведать смогу,

что ли! Он очень грузный, может и перелом случиться.

АБУ: Не знаю. Ступать не может. Лежит, не поднимается.

КАЙСЫН: Дом свой так и не достроил, негодник. Участок взять взял, а строить и не думает. Видишь ли, ему лишь бы поохотиться. Пусть хоть наймёт рабочих-строителей. Скинемся, поможем все. Если в этом году не достроит, то считай, что он никогда не закончит эту стройку.

АБУ: Да сам, наверное, знает, что делать. КАЙСЫН: Дело не в «знает». Мы обязаны ему подсказать.

АБУ: Он не нуждается в подсказке. Сам не дитя. КАЙСЫН: Хоть бы начал он, дальше бы дело пошло. Ну, вот, посмотри (рукой показывает на свою комнату.), построил этот домик, и как пригодился он мне в такие дни. Когда человек лежачий больной, то хуже всего, когда у него нет собственного дома, двора. Для горца это большой позор. В многоэтажках вечно толкутся в прихожих, когда приходят проведать больного или, и того хуже, когда приходят на похороны. У меня свой двор, просторный. Люди могут даже присесть как-то. Лишь бы дождя не было в тот день. Когда меня везли из Минеральных Вод, я ребятам наказал, чтобы меня похоронили в конце сада, между двумя черешнями.


АБУ: Не гневи Бога, Кайсын. Что ты говоришь? Ты ещё долго будешь среди нас, даст Бог. Мы ещё много раз отведаем фруктов из твоего сада.

КАЙСЫН: Если Бог позволит. Но человек не вечен. Ты это хорошо знаешь. Смерть, которая рано или поздно посетит человека, приходит без спроса.

АБУ: Есть резон в том, что ты говоришь.

КАЙСЫН: Ой-ой-ой! Ещё какой резон! Ты думаешь, я не хочу жить? Я, если хочешь знать, от жажды жить так непримиримо боролся со злом. И красоту воспевал именно поэтому. Не было ещё человека, которому бы жизнь надоела и он сказал: «Хватит, пожил и достаточно». Но есть люди, которые совсем не боятся смерти. И это тоже от любви к жизни. Когда Гарсия Лорку вели на расстрел, его мать передала ему алую гвоздику. Назло врагам своим, он шёл, улыбаясь, взяв в рот стебелёк гвоздики. Он тоже хотел жить. А мать его разве не желала долгой жизни своему сыну! Ты на себе испытал, как наш народ разом хотели уничтожить. Наши сердца из-за этого целых тринадцать лет кровоточили. И этого издевательства хватило бы на целую жизнь одного поколения. Теперь, если мы умираем на собственной родине, разве это ты считаешь за смерть? Были и среди нас те, которые не прочь были умереть на чужбине. А разве мало наших осталось там не похороненными, служа пищей для степных лис и голошеих орлов? Мы по-человечески не могли хоронить умерших. И Кязим хажи — и тот остался лежать в степи под Талды-Курганом. Где теперь его надмогильный холм? Мы, которые не смогли его останки на родину перевезти, давно должны были умереть. А что было, когда народ поднялся, чтобы возвратиться в родные места. Руководитель партии Киргизстана Жандосов, собрав у себя лучших сынов Балкарии…

…Похороните меня там, между двумя черешнями. А на надмогильный холмик привезите из Эл-Тюбю дёрн, пусть тамошняя трава растёт надо мной. В ней, в этой траве, сохранено моё детство.

АБУ: Оставь всё это, Кайсын! Тебя, что ли, ждёт — не дождётся тот свет?

ЛЮАЗА: (включаясь в разговор). И правда, что… КАЙСЫН: О, юный Гамлет, о, мой кровный брат, Вот и сейчас, как в дни твои, бывало,

В крови, ещё дымящейся, блестят Полотнища отравленных кинжалов.

До сей поры унижен тот, кто прав.

Не всё спокойно в датском королевстве. И свежий снег ложится, почерневший, Свой белый цвет в дороге потеряв.

Всё было в мире: мор, война, изгнанье. Людские раны всё ещё болят.

Я, может, сам бывал так часто ранен, Чтоб не забыть тебя, мой кровный брат.

Тревога и теперь не покидает

Ни датский край, ни прочие края,

И вновь клинок отравленный сверкает И жаждет крови, чистой, как слеза.

В это время входят две согбенные женщины — это Айсанат и Сансабил. Кайсын не замечает их. Абу, поднеся указательный палец к губам, предупреждает вошедших женщин, чтобы они не перебивали речь Кайсына. Они бесшумно садятся на свободные стулья.

АБУ: (с желанием переменить тему разговора, чтобы Кайсын не волновался). Да оставь это, Кайсын, прошли те времена. Ты сейчас ослаблен, побереги себя хотя бы сейчас, когда болезнь так вцепилась в тебя.

КАЙСЫН: Когда речь идёт о твоём народе, молчание есть согласие с недругом, Абу. За народ и сегодня появляется необходимость постоять, бороться.

АБУ: И гости вот подошли. Остынь немного. Своей горячностью сам себе больше всего вредишь ты, Кайсын. Что для тебя сделал твой народ? Помнишь, когда тебя ещё в 1958 году выдвигали в депутаты СССР, как написали в партийный ЦК клевету. Они тоже из твоего народа! В сегодняшней твоей болезни есть, я думаю, следы и того твоего страдания.

КАЙСЫН: У каждого народа есть и плохие люди. По лучшим надо создавать мнение о народе. А дурость некоторых людей надо уметь прощать. (Глядя в сторону входной двери). Да, я совсем забыл. Пусть пройдут сюда. Давно пришли?


(Айсанат и Сансабил шагнули вперёд. Лица у них траурные.) А-а! Сёстры мои. Что же вы утруждаете себя? Я понимаю: мы росли по соседству, вы не могли иначе. Не обессудьте, не могу подняться. Женщин нельзя встречать лёжа, это не прощается. Каждая из вас осчастливила одну фамилию, оставив меня… Я не в обиде… Сам был виноват. То война… То изгнание…

АЙСАНАТ: (заметив это, привставая). Кайсын, чтоб твоя болезнь перешла ко мне, мы прощаем тебя. (Всплакнув.) Мы хорошо помним лучшие твои времена.

КАЙСЫН: Да, были времена. Ничего не скажешь.

Спой ещё раз ту песню, что пела ты,

О, как много в ней горестной красоты! Сядь, прошу тебя, друг мой, рядом со мной, Ту протяжную песню снова спой.

Айсанат поёт ту песню, что пела в первой картине. САНСАБИЛ: (стараясь скрыть от Абу смущение Айсанат, Кайсыну). В молодости… Мы не знаем тебя, что ли… Что с тобой случилось, бедный?

Мой папа Мухаммат тебя называл шкурой коня. КАЙСЫН: (стараясь охватить взглядом всех).

В жизни, в которой есть вы, я не могу быть бедным!

АЙСАНАТ: Я никак не могу забыть, как я поругалась с братом за то, что он тебя одного оставил в коше в горах, а сам пришёл домой. Я не простила его друзьям и то, что они хотели тебя избить.

КАЙСЫН: Прости им, прости всё! Не надо на них обижаться. Они же тоже наши, свои. Если мы сегодня не испытываем того, что испытывали в те годы, то это тоже счастье.

АБУ: Вряд ли. Никто не посчитался с тем, что мы испытали, не посчитались с тем, что нас мало, не взяли во внимание то, что наши лучшие сыны на фронтах, — отвезли и высыпали, как мусор, в степи. Многие похоронены не соборованными. Мы и до сих пор ещё окончательно не обустроились. Сколько ещё пройдёт, пока мы спокойно начнём жить.

АЙСАНАТ: Не надо стенать. Я трудности, испытываемые на родной земле, не считаю трудностями. Лишь бы не было войны, лишь бы не забирали наших сыновей теперь.

САНСАБИЛ: (глядя на Абу, дескать, что он скажет на это). Не скажи…

КАЙСЫН: Нет репрессий… Нет Соловков… Слава Богу, и войны нет… Народу моему страна ещё не вернула свои долги. Народов не бывает малых или больших. Народ — это народ. Руководители страны должны извиниться перед репрессированными народами.

АЙСАНАТ: (пожимая плечами). Какие там извинения… Умерших всё равно не вернуть…

САНСАБИЛ: Выброшенных из вагонов в степях… АЙСАНАТ: (к горлу подступает комок). Хоть бы мо-

гилу единственного брата нашла…

АБУ: (перебивая её). Да и отец твоих детей тоже… А Сансабил… она тоже осталась с двумя детьми…

КАЙСЫН: Спасибо Сансабил! Она всё ещё ждёт своего мужа, верна ему до сих пор. Настоящая горянка. Хотя и Бог бы мог простить ей, если бы она нашла, на кого опереться… Уже сколько прошло. (Голос становится слабым.) Абу, в холодильнике вода, подай, пожалуйста, мне. Что-то всё горит во мне.

АБУ: (усаживая испуганно вскочивших Айсанат и Сансабил). Не надо, холодную воду нельзя же, наверное.

КАЙСЫН: (едва выговаривая слова). Мы специально остужаем там кипячёную воду. Дай… Весь горю я…

Айсанат и Сансабил пересели к ногам Кайсына на софу и всплакнули. Абу, протягивая Кайсыну стакан, угрожающе останавливает их.

АБУ: На, Кайсын.

Кайсын берёт воду и пьёт жадными глотками. Немного попив, он сделал передышку, дышит глубоко. Женщины не могут удержаться и плачут. АБУ: (грубо). Перестаньте. Что вы оплакиваете живого человека? Побойтесь Бога! Если не можете сдержаться, то уходите.


КАЙСЫН: (приходя в себя). Не надо, Абу! Пусть поплачут. Не гони их. Моё дело уже плачевное. Я хочу сам послушать плач по себе. Плачьте. Плачьте, сёстры мои, плачьте!

Начинает дышать тяжело. С трудом выговаривает слова.

Пусть мы умрём, но навсегда Жизнь не исчезнет вместе с нами. Живым останется вода,

Снег на горах, в каминах — пламя. ВЕДУЩИЙ: И низменность, и высота, Останутся зима и лето,

Земля и женщин красота, Которая до нас воспета.

Живым — в садах вишнёвый цвет, Гул городов и тишь аулов,

Живым — стремительность ракет,

Медлительность волов и мулов. Мы оставляем песни рек,

И, может, это ощущение Для тех, кто завершает век, Пусть малое, но утешенье. И, завещая мир живым,

Я буду, может быть, счастливей, Поверив, что он будет к ним Добрей, чем к нам, и справедливей.

Кайсын мутным взглядом оглядывает всех присутствующих, которые встали с мест и с тревогой смотрят на него. Его взгляд останавливается на Айсанат, она делает шаг вперёд.

КАЙСЫН: Эта болезнь настигла меня от того, что я так и не встретился с тобой, Айсанат. Прости! Прости, моя так и незажившая рана!

Умирает. Гремит гром. Слышен шум проливного дождя.

Занавес

 


ЭПИЛОГ

Музыка. Вновь портрет Кайсына Кулиева… Наложением — кинокадры: горы, чегемские водопады в разных планах и ракурсах.

 

ВЕДУЩИЙ: Что это: струям неустанно Дано и днём и ночью течь,

Или табунщиков арканы Свисают с обгорелых плеч? Иль это лошади пасутся

И гривами о камни бьются, Их никому не оберечь.

Но, может, это и не кони, А тур, бегущий от погони

И прыгающий на рога, Лишь тем спасаясь от врага.

Кем бы ты ни был, но мне странно То, что не раз я наблюдал,

Как ты становишься туманом, Едва родясь из тёмных скал. Всё то, что на сердце легло нам, За нас стремишься излить ты,

А струи льёшь свои со стоном Почти с небесной высоты.

Кто объяснит твои загадки, Твои пути, что столь не гладки? Но лучший сын твоей земли Воспринял от тебя повадки,

И мы его не сберегли.

И снова прихожу я в горы, Где с ним я ощущаю связь. Я слышу слово, на котором

Внезапно песнь оборвалась.

Что говорить, не так, как прежде, Я поднимаюсь в горы, где

Вновь суждено моей надежде Дробиться, как твоей воде.

Я не могу тебя утешить, Солгать, что не стряслось беды, И друг наш, конный или пеший, Спешит сюда из Кабарды.

Что ложь моя переиначит? В который раз, придя сюда, Я вижу: капает вода.

Мне ведомо, что это значит: Стоит Чегемская гряда

И слёзы льёт, но не оплачет Сынов ушедших навсегда.

1987

 

Кайсын Кулиев, Расул Гамзатов, Мустай Карим, Сергей Михалков и Алим Кешоков на Cъезде писателей РСФСР. Москва. 1980 г.

Пьеса посвящена жизни и судьбе выдающегося балкарского поэта ХХ века Кайсына Кулиева. Она, пьеса, написана на основе достоверных фактов, рассказанных автору самим Кайсыном при жизни (он скончался в 1985 году после тяжёлой болезни), Тихоновым, Симоновым (их теперь уже тоже нету с нами) и другими, которые были в тесной дружбе с Кайсыном Кулиевым, всю жизнь заботились о его судьбе и были во всякие трудные дни рядом с ним. В этой пьесе правда и художественный вымысел примерно равны между собой, т. е. 50 на 50.

Салих Гуртуев

Сотрудничество

Международный журнал культурной и деловой жизни "Золотая площадь" пргиглашает к сотрудничеству компании и частных лиц. Вы можете размещать рекламу на страницах печатного издания и в электронной версии журнала в виде рекламных материалов, баннеров, видеороликов, по лучшим ценам и на лучших условиях.

Читать...

О нас

«Золотая площадь». Международный журнал культурной и деловой жизни.
The Golden Plaza. International Magazine of Culture and Business.
Свидетельство о регистрации средств массовой информации:
Москва, Федеральная служба по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор), Эл № ФС77-49585 от 24 апреля 2012 г., ПИ № ФС77-49399 от 24 апреля 2012 г.
Учредитель: Индивидуальный предприниматель Эркенов Рашид Адамович.
Издатель: индивидуальный предприниматель Эркенов Рашид Адамович. Адрес издателя: 369380, КЧР, Малокарачаевский район, с. Учкекен, ул. Ленина, 89а.

Контакты

filePxZu

Адрес редакции:
Россия, 369380, КЧР
Малокарачаевский район
с. Учкекен, ул. Ленина, 89а.
email: info@goldenplazamagazine.ru
Тел. 8 87877 2-55 37